Неточные совпадения
Яшенька, с своей стороны, учил, что сей
мир, который мы думаем очима своима видети, есть сонное некое
видение, которое насылается на нас врагом человечества, и что сами мы не более как странники, из лона исходящие и в оное же лоно входящие.
Она примирительно смотрела на весь
мир. Она стояла на своем пьедестале, но не белой, мраморной статуей, а живою, неотразимо пленительной женщиной, как то поэтическое
видение, которое снилось ему однажды, когда он, под обаянием красоты Софьи, шел к себе домой и видел женщину-статую, сначала холодную, непробужденную, потом видел ее преображение из статуи в живое существо, около которого заиграла и заструилась жизнь, зазеленели деревья, заблистали цветы, разлилась теплота…
Целые
миры отверзались перед ним, понеслись
видения, открылись волшебные страны. У Райского широко открылись глаза и уши: он видел только фигуру человека в одном жилете, свеча освещала мокрый лоб, глаз было не видно. Борис пристально смотрел на него, как, бывало, на Васюкова.
— 198], окрыляющий душу и поднимающий ее к умному
видению Софии,
мира идей.
Художник не только зрит Софию умными очами, но послушным резцом являет
миру свое
видение.
Народ-художник, умным очам которого открылась нетленная красота тела, не мог окончательно проклясть и осудить тело, а Платон был слишком сыном своего народа и его религии, чтобы совершить такую измену национальному гению эллинства, — он, который умное
видение этого
мира положил в основу своей философии.
В ней есть проникновение в красоту лица другого,
видение лица в Боге, победа над уродством, торжествующим в падшем
мире.
У него было
видение целостности, всеединства
мира, божественного космоса, в котором нет отделения частей от целого, нет вражды и раздора, нет ничего отвлеченного и самоутверждающегося.
Видение Софии есть
видение красоты Божественного космоса, преображенного
мира.
С трудом можно напомнить современным людям, что догматы —
видения, встречи, что догматы раскрываются лишь в мистическом озарении, что через них дан выход в
мир иной.
В акте веры есть уже начало искупления вины, и в нем дано
виденье невидимых вещей иного
мира.
Самая высокая форма страха, страх вечных адских мук, страх религиозный, очень неблагоприятна для познания, для чистого предметного созерцания, для
видения соотношения реальностей в
мире.
Во всемирной, всечеловеческой христианской любви должен быть тот же творческий прорыв в иной
мир, то же
видение человеческого лица всякого брата по Духу в Боге, что в высшей степени есть в любви эротической.
Путь аскетики сам по себе не есть путь творческий, и аскетические экстазы святых и мистиков — экстазы возврата к Богу,
видения божественного света, а не творчества нового
мира, невиданной жизни.
Но ведь Дионис — именно бог страдающий и растерзанный. Именно в «Рождении трагедии»
мир представлялся Ницше сном и цветным дымом. «Истинно-сущее и Первоединое, — писал он, — как вечно-страждущее и исполненное противоречий, нуждается для своего постоянного освобождения в восторженных
видениях, в радостной иллюзии». Слушая подобные речи «дионисического» Заратустры, мы готовы спросить так же, как древний эллин по поводу трагедии...
Эту новую песню сам Ницше и пропел
миру. Пригвожденный ко кресту, со смертною мукою и отчаянием в душе, он славил ясность
мира и радость небес. Только такую радость он и знал. Только так смог он понять и радость аполлоновского эллина: что такое светлый
мир его божеств? Не больше, как «восхитительные
видения истязуемого мученика».
Точно так же, как рассказывал лесной охотник о своих ночных страхах и
видениях в лесу, рассказывает и рыбак в своей семье о том, что видел на воде; он встречает такую же веру в свой рассказы, и такое же воспламененное воображение создает таинственных обитателей вод, называет их русалками, водяными девками, или чертовками, дополняет и украшает их образы и отводит им законное место в
мире народной фантазии; но как жители вод, то есть рыбы — немы, то и водяные красавицы не имеют голоса.
— Бах! — стреляло высыхающее дерево, и, вздрогнув, о. Василий отрывал глаза от белых страниц. И тогда видел он и голые стены, и запушенные окна, и серый глаз ночи, и идиота, застывшего с ножницами в руках. Мелькало все, как
видение — и снова перед опущенными глазами развертывался непостижимый
мир чудесного,
мир любви,
мир кроткой жалости и прекрасной жертвы.
Он помнил
виденье,
Но требовал снова
Ему примененья
Средь
мира земного,
Пока его очи
Опять не смежались
И мы, среди ночи,
Ему не являлись...
Такова сила человеческого воображения, когда, возбужденное, творит оно призраки и
видения, заселяя ими бездонную и навеки молчаливую пустоту. Грустно сознаться, что существуют, однако, люди, которые верят в призраки и строят на этом вздорные теории о каких-то сношениях между
миром живых людей и загадочной страною, где обитают умершие. Я понимаю, что может быть обмануто человеческое ухо и даже глаз, но как может впасть в такой грубый и смешной обман великий и светлый разум человека?
В иные ж дни, прервав мечтаний сон,
Случалось мне очнуться, в удивленье,
С цветком в руке. Как мной был сорван он —
Не помнил я; но в чудные
виденьяБыл запахом его я погружен.
Так превращало мне воображенье
В волшебный
мир наш скучный старый дом —
А жизнь меж тем шла прежним чередом.